Сергей Грешников


Дерево жизни

В скалах гранитных на краюшке света
Дерево жизни борется с ветром.
Дерево жизни как столб на границе,
В нем тайна тайн от рожденья хранится.
Корни, как пальцы, стертые в кровь
Знают клыки озверевших ветров.
Черные ветры сорвались с цепей,
И не пугаются острых ветвей.
Но не узнают те ветры никак:
Пока под землею родник не иссяк,
Дерево выстоит в бешеной мгле,
Чтобы продолжилась жизнь на Земле.
Жизнь, что равняет людей и деревья;
Как и они, мы находим спасенье
В чистых ключах покаянья и веры,
Спрятанных в нас от безумного ветра.


                                   Рече безумен в сердце своем: несть Бог.

Женщина закурит, спросит нервно: "Что вы дурите всех, обманувшись сами?
Что дает реально эта вера? От чего ваш Бог людей спасает?"

А над ней печальный ангел белый крыльями, как маленькую дочку
Будет укрывать ее, чтоб целый мир ей не разрушить в одиночку.

"Книги, по которым вы живете", она скажет - "написали люди.
Люди, как и мы из грешной плоти. Кто им верит, кто читать их будет?"

Вся в дыму от тонкой сигареты, бедная и не заметит сгоряча,
Кто эти вопросы без ответов ей нашепчет из-за левого плеча.

Она скажет: "Мертво христианство, правды нет и не было на свете!"
Но Создавший время и пространство тот же, что и в древнем Назарете.

Она скажет: "Люди изменились…" но не сможет привести примера,
Что такого в людях появилось, чего не было до нашей эры.

Та же злоба и слова пустые на земле как были, так и будут.
В сотый раз уйдут в леса святые, в миллионный раз предаст Иуда.

Не вмени ей в грех все это, Отче, что творит, она сама не знает.
Через много лет безлунной ночью ее слезы покаянья оправдают.


Трисвятое

Встанем выше, чем лень и похоть,
Чтобы расслышать ангелов песнь
Сквозь рекламы адский грохот,
Сквозь мегаполиса гордую спесь.
И когда страх холодный, цепкий
Входит сомненьем в полночный час,
Святый Боже, Святый Крепкий,
Святый Безсмертный, помилуй нас.

Воины неба в обороне,
Масло в лампадах, как порох в стволе,
К миру спиной, лицом к иконе,
Кого убоимся на этой земле?
Время дни молотит в щепки,
Но мы для мира ничто сейчас.
Святый Боже, Святый Крепкий,
Святый Безсмертный, помилуй нас.

Души людей - поле битвы,
Дуги пылают в тысячи вольт.
Чистой водой слова молитвы
Гасят в душе покаяния боль.
Рвутся прутья нашей клетки,
Полночь не скроет блеск наших глаз,
Святый Боже, Святый Крепкий,
Святый Безсмертный, помилуй нас.


Язычник

Ты живешь, как тысячи людей,
Любишь гороскоп и веришь слухам.
Дух безверья, мастер злых идей
Вызвал к жизни сотни низших духов.
Чудище по имени Комфорт
Пожирает жертвоприношенья:
Твои деньги, время, все, чем горд,
Сыновей, убитых до рожденья.

Крест с Голгофы рвется, рвется в небо,
И Висящий на кресте раскинул руки,
Отдавая дар вина и хлеба,
Обнимая мир в предсмертной муке.

Ты живешь, а жизнь твоя как пар,
Раб земли, не знающий свободы.
Все, что ты имеешь - это дар
От Того, Кто ждет тебя все эти годы.
Он стучится у твоих дверей,
Кто Его услышит, тот спасется,
Сбросит маски бесов и зверей,
И сквозь облака увидит солнце.



Мозаика

Время пестрой цыганской толпой
По дорогам Вселенной идет.
Все мелькает, кружится юлой -
Короли и шуты, чёт-нечёт.

Я смотрю в бездну прошлых эпох,
В мешанину событий и стран,
Что мозаикой складывал Бог,
Обнимая людской океан.

В ряд ложатся осколки цветные,
Но мы смотрим слепыми глазами,
Как шедевр творит свой и ныне
Всепрощающий Мастер мозаик.

Мы не видим того, что здесь, рядом.
Это будет потом и не с нами:
Кто-то глянет пронзающим взглядом,
Как в прошедшее смотрим мы сами.

Различит тренированный взгляд
Сквозь раскол между тенью и светом.
И Венеции пышный наряд,
И Аравии знойные ветры.

Нежный профиль в замерзшем окне,
Эльза спрячет стыдливо глаза.
Руны на сыромятном ремне
Будут резать Хенгист и Хорса.

Хан Батый ставит на ночь шатры,
Крики пленных, в крови весь колчан.
Полыхают вдали как костры
Города непокорных славян.

И идут сквозь века легионы,
Там, где кельты расправили плечи.
Дразнит римлян туман Альбиона,
Да шумит новгородское вече.

В дальнем ските, за кромкой озер,
Там, где в сосны вплывает прохлада,
За весь мир, за всенощный простор
Инок просит при свете лампады.

Ветер с севера, ветер свободы,
Осень в небе кружащейся синью.
Молодой Петербург, вестник моды
Пробуждает хмельную Россию.

Утро гасит оплывшую свечку.
Вновь поэт пишет старенькой няне
О заботах, зиме, Черной речке,
Что ему нагадали цыгане.

Забайкальских просторов тоска,
Санный путь, дружный смех декабристов.
Синий вечер, паек, ГубЧеКа,
Тусклый свет и озябшая пристань.

Двое в штатском, в зубах папиросы,
Воронок тормознет у подъезда.
Бьют наотмашь. Этапы, допросы
Колесом завертятся железным.

Дранг нах Остен, солярная гарь,
В снежном ветре расправлены крылья.
Время мчится сквозь свой календарь,
Пилит ржавые цепи Бастилии.

Рубит лес на голландских верфях,
Оседает чаинкою в чашке,
Что несет нежно гейша в руках,
Пьет портвейн в кухне пятиэтажки.

Деревянные идолы - прочь!
Князь над Русью простер крест Христов.
Старой Англии выросла дочь
На плечах темнокожих рабов.

Вот арабский акцент все сильней,
Вверх взмывает в Европе ислам.
Ловит рыбу апостол Андрей,
Петр ходит босой по волнам.

Рёв толпы, бык покажет свой нрав,
И тореро, что ищет - найдет.
В край безмолвия и горьких трав
Моисей свой уводит народ.

На восток, вдаль к святыням седым
Крестоносцев поманит дорога.
На Лютецию, Гамбург и Рим
Льется солнце с полотен Ван Гога.

А на небе - сияющий крест,
Константину живая награда.
Замерзают солдаты СС
В беспощадных степях Сталинграда.

В кабаках пропивают добро,
Не боясь ни чертей, ни стрельцов,
Как разгульно звенит серебро
В кошельках у ростовских купцов!

Иноземцы в торговом ряду,
И блаженный босой и с подковой,
Спят бояре, сквозь окон слюду
Льется тусклое утро Московии.

Время мелет зерно прошлых лет
Сыпет пылью по грешной земле,
Рвется бархат версальских карет,
И смеется над всем Галилей.

Над Днепром, над плацдармами снег
Глушит белым ковром песни пуль.
На сверкающем диком коне
Сквозь столетья летит Беовульф.

Вот Монмартр, подвальчик, шансон,
Кислый запах вина - все на месте.
В пятый раз тот небритый гарсон
О своей мне расскажет невесте.

Жестью бьется фонарь на ветру -
Дирижер петербуржских метелей.
Снова грязный трактир, поутру
Снова холод промокших шинелей.

А сейчас - смех, немытый стакан,
Эй, трактирщик, налей еще водки!
Мне веселый усач-таракан
Подмигнул из-за ржавой решетки.

Ночь метет, вьюга лижет следы.
И не вспомнишь, что вспомнить бы надо.
Но горят золотые щиты
На прогнивших воротах Царь-Града,

Но пылает пожаром Москва,
Черным веером брошены карты.
Как с похмелья болит голова
У прозревшего вдруг Бонапарта.

ДнепроГЭС, Уралмаш, целина,
И грохочут вагоны, но…тише,
Юный Моцарт заснул у окна
В тишине зацветающей вишни.

Клавесин чуть дрожит сквозь орган.
На просторах гравюр и картин,
У причалов уделов и стран
Ветер рвет паруса бригантин.

Разнозвучная пестрая речь,
Дым интриг, слава битв и позор.
Инквизиции огненный меч,
Ренессанса полетный простор.

Все сливается в звездном кружении.
От начала времен до конца
Каждый вздох, каждый взгляд и движение -
Все лежит на ладони Отца.

Все от Бога: пространство, покой,
Звезды, время, закаты, тревоги…
Ночь уставшей цыганской толпой
Спит в повозке у пыльной дороги.


Тонкие нити апреля

Слышишь, как в ветре апреля
Тонкие нити дрожат,
Нежно играют свирели,
Там, где коты на ножах,
Шкодно из всех подворотен
Рыжие щерят усы.
Город на сотнях полотен
Пишет пейзажи весны.
Плакать по снегу - что толку
Слезы тереть по лицу?
Тучи - свинцовые волки
Бродят в небесном лесу.
Холод спадает на плечи,
Плоть, как и прежде, слаба
В сером пальто идет вечер
По переулкам в кабак.
Пусть неприглядно пространство,
Сфера небес пусть темна,
Счастье мое - постоянство:
Тополь, два желтых окна.
Счастье расплескивать лужи,
Воздух студеный глотать,
Знать, что я ей очень нужен,
А остального не знать.
Вместе гулять и молиться,
Думать, смеяться, любить,
Душу свою словно птицу
Светом небесным поить.
Как же нам короток вечер
После столетья зимы!
Холод, упавший на плечи
Мокрым плащом сбросим мы.
Кто б мог подумать, что счастье -
Просто по лужам бежать,
Там, где в апрельском ненастье
Тонкие нити дрожат.

Три ангела

Все растворится в темноте, все поглотит тоска ночная,
И, день свой новый начиная, сам растворишься в суете.

Все сгинет прочь, все изойдет…Но что-то же должно остаться!
Чтоб нити жизни не порваться, чтоб сквозь туман идти вперед.

Три ангела в едином солнце сошлись, на землю свет пролив,
И в ожидании застыв: "Когда же человек проснется?"



Молчание

В океане неба стаи птиц,
На ладонях ветра облака,
Лисий след в снегах лесных страниц,
В поймы уходящая река,
Пыльная травинка сквозь асфальт,
Волчьи стаи, мчащиеся в ночь,
Воробьев неугомонный альт
И дворняга, что все гонят прочь,
Серебро ночных грибных дождей,
Речка детства, мост и пескари,
Табуны монгольских лошадей
И бурьян, занявший пустыри,
И цветок на подоконнике твоем -
Все в природе радостно кричит,
Славит Господа, ликует и поет,
Почему же мы тогда молчим ?!


Матушка

Вспомни, вспомни это все сейчас,
Что годами в глубине души хранила.
В сентябре пошла бы в первый класс
Дочь твоя, которую убила.

Кайся, кайся милая и плачь,
Твоя дочка тоже так кричала,
Там, внутри, когда жестокий врач
Руки ей щипцами отрывала.

Снится, снится тот же сон опять -
Девочка с ржаными волосами…
Утром снова смотрит на тебя
Богородица печальными глазами.

Падай, падай на колени перед Ней,
Она Мать сама, Она простить все может,
И среди детдомовских детей
Твою дочь Она найти поможет.


ЗеКа

Время тревоги натянуто в нить,
Рвутся минуты и нервы.
Бьют на допросах, а как им не бить?
Я не последний, не первый,
Каждый когда-то спросил: "А зачем
Мчимся, как кони по кругу,
Строим вокруг себя стены проблем
И ненавидим друг друга?"
Служим вещам и красивым словам,
Сердцем в плену, мыслью в мире.
Слово Господне - спасение нам
Топим в рекламном чифире.
Все суетимся, торопим свой век,
Лезвие - ночь, а день - плаха.
В камере тесной готовит побег
Узник тревоги и страха.
Наша душа, этот вечный ЗеКа,
Переживет свою зону,
Двери ломая уйдет в облака,
Снова к Отцовскому дому.
Время, баландой зачем кормишь нас?
Рыбы подай нам и меда!
Ждущим амнистии мир не указ
Верным и в зоне - свобода.


Тонкие нити апреля

Слышишь, как в ветре апреля
Тонкие нити дрожат,
Нежно играют свирели,
Там, где коты на ножах,
Шкодно из всех подворотен
Рыжие щерят усы.
Город на сотнях полотен
Пишет пейзажи весны.
Плакать по снегу - что толку
Слезы тереть по лицу?
Тучи - свинцовые волки
Бродят в небесном лесу.
Холод спадает на плечи,
Плоть, как и прежде, слаба
В сером пальто идет вечер
По переулкам в кабак.
Пусть неприглядно пространство,
Сфера небес пусть темна,
Счастье мое - постоянство:
Тополь, два желтых окна.
Счастье расплескивать лужи,
Воздух студеный глотать,
Знать, что я ей очень нужен,
А остального не знать.
Вместе гулять и молиться,
Думать, смеяться, любить,
Душу свою словно птицу
Светом небесным поить.
Как же нам короток вечер
После столетья зимы!
Холод, упавший на плечи
Мокрым плащом сбросим мы.
Кто б мог подумать, что счастье -
Просто по лужам бежать,
Там, где в апрельском ненастье
Тонкие нити дрожат.



Мария

Был октябрь. Мокрый ветер в лицо,
И трамваи звенели спеша.
И вертелось пёстрых дней колесо,
И просила о чем-то душа.
Твои будни из звонков и бумаг,
И в обнимку с монитором обед.
Разобраться, что в жизни не так,
Оглядеться - вечно времени нет.

Был октябрь. И друг твой предал,
Мокрый ветер любовь не спасёт.
"Прощай, Маша…" - друг тебе написал
SMS-ку. И рухнуло всё.
Ты любила, всё стало пустым
В океане осенних ветров,
Но однажды увидела ты
Над проспектом раскрытый покров.

Был октябрь, как столетья назад.
Ты увидела то же, что и Андрей
Видел в храме, поднявши глаза,
Как Мария укрыла людей
Омофором благодатным своим,
И спасла, и утешила всех.
И тоска растворилась как дым,
Стёрлась словно раскаянный грех.

Был октябрь. И в шуме листвы
Ты услышала эти слова:
"Аз есмь с вами и никтоже на вы" -
"Если с вами Я, кто же на вас?!"
Словно в детстве далёком, родном
Обняла тебя мама без слов,
Оградив нерушимой стеной.
Был октябрь. И над миром - Покров…


Три ангела

Все растворится в темноте,
Все поглотит тоска ночная,
И, утро с кофе начиная,
Мы растворимся в суете.
Все сгинет прочь, все изойдет,
Порвутся связи всех молекул.
Рабы энтропии от века,
Мы рвемся сквозь века вперед.
Сквозь щелочь наших беззаконий,
Сквозь минные поля грехов,
Рабы неосторожных слов,
Уходим снова от погони.
Молитесь же за нас, святые!
Мы сами не порвем цепей,
Вертясь на каруселях дней,
Мы видим только сны пустые,
Но там, над бешеным круженьем,
Над временем, что жжёт мосты,
Стоят и смотрят с высоты
Три ангела - одно спасенье.
Три ангела в едином свете
Ждут, так, как может ждать Отец,
Когда ж вернутся, наконец,
С аттракционов Его дети?


Час жизни

Не для нас этот мир, не для нас -
Мы так скупо, бездарно живем…
Зимы, вёсны промчатся за час,
Будут звать нас "отжившим старьём".

Век намотан на стрелки часов,
Все разменяно, скрыт небосвод…
Обвинит постаревших отцов
В суеверии новый народ.

Как спастись, не попасть в эту муть,
В грязный ком бытовых передряг?
В дальних странах искал я свой путь,
Все пропил, прогулял как дурак.

Мне б вернуться успеть и сказать:
"Я пришел к Тебе грязен и нищ,
Недостоин быть сыном опять,
Как раба Ты меня хоть прими!"

Спотыкаясь, бежим, сети рвем.
Нам бы только успеть, чтобы нас
Не назвали "отжившим старьём",
Промотавшим подаренный час.


Ноябрь России

Дверь на ключ и души на засов,
В этот край ушел когда-то Каин.
Поколение ворон и псов
В сумерках предзимних сбилось в стаи.

И застрял, сломался календарь
В непогожем вечере осеннем,
Русские больные города
В бездне ноября ищут спасенья.

И глухая, земляная злость
Проворачивает годы в мясорубке:
Дети спились, счастье не сбылось,
Кровоточат наших душ обрубки.

Лень и злоба - две родных сестры
Вяжут скотчем русские пространства.
Нам напишут правила игры,
Нам навяжут сны и постоянства,

И слепые на закат пойдут
В мир веселый, пёстрый, зараженный,
Где дрожит в горячечном бреду
Воздух, SMSками пронзенный.

Боже, хинной пыли нам насыпь,
В наше тесто брось свою закваску!
Чтоб проснуться, чтоб понять, как жить,
Сумерки раскрасить яркой краской.

Миллиард секунд потратив зря,
Вдруг сказать: "Как мог я жить так, Боже!?"
Дай нам в этой бездне ноября
Разглядеть весну в глазах прохожих.



Электричка февраля


И смеяться нет причин,
И не вяжется беседа,
За окном простор равнин
Поглощает удаль ветра.
Электричка, как змея,
В бездне гаражей, котельных.
Так стоять бы, да стоять
И дымить в простор метельный,
Слушать ветра откровенья
И колес замерзших стук.
Зимний вечер. Возвращенье
Из негаданных разлук,
Из февральского ненастья,
Из глухих краев, куда
Я на день ушел за счастьем,
Ну а вышло - на года.
И Господь хранил глупца
В городах, портах, вокзалах,
В разговорах без конца
И в знакомствах без начала.
Столько лет Он ждал, когда
Я сорву с себя все маски!
Сквозь чужие города
Я вернусь в закат февральский.
За метелью где-то там,
Ясный месяц, синий вечер,
По замерзшим проводам
Я вчера шепнул: "До встречи..."
И ты ждешь и греешь чай -
От простуды и разлук…
Все ж неплохо помолчать
Под колесный перестук.


Окраина

…темнеет. Дремлет мутный месяц
В зеленоватом льду пруда.
Как рыбий глаз блестит вода
В ковше. В пакете хлеб заплеснел.
В лампадке масла на две трети,
Мороз рисует на окне.
Старик читает в полусне
Псалмы. В трубе гуляет ветер.

И, кажется, так шло годами -
Камыш за прудом мёрз всегда,
Стояла в ковшике вода,
Дед спал на вытертом диване.
И не было расстрелов, стонов,
И не летала никогда
Как птица чёрная - беда
Над тихой Иловлей и Доном.

Но было это, было все же!
Старик тогда был комиссар.
Над миром полыхал пожар,
И в душах всё горело тоже.
В Сибирь товарные вагоны
Ползли, набитые людьми,
Страна вставала на крови
И на поруганных иконах.

Дед был бы рад забыть всё напрочь:
Как с колокольни сбросил крест,
Как кровью поливал уезд,
Но помнит всё - и как однажды
Расстрелянных бросал в телегу,
И добивал потом штыком,
Детей, бегущих босиком
По кровоточащему снегу.

И комиссару Бог отмерил
Довольно лет, чтоб все понять,
Что прочь отталкивал - принять,
Поверить в то, во что не верил,
Как царь Давид прозреть от Слова,
Увидеть бездну впереди,
Чтоб рвался ночью из груди
Псалом 50-й снова!

…стемнело. Злится в трубах вьюга,
В окрестье тонет лай собак.
Ложатся блики звезд на лак
Небесного пустого круга.
В лампадке масла треть осталась,
Сопит старик, уткнув свой нос
В подушку, мокрую от слёз,
Во сне чему-то улыбаясь.


Женское сердце

Больше всего хранимого храни сердце свое,
ибо из него источники жизни!
(Притчи 3:24)

На работе торчим мы до вечера,
В Новый год счастья нового ждём.
Вдруг нахлынет тоска бесконечная -
Не держи её в сердце своём,

Шеф орёт, муж с друзьями встречается,
Офис, рынок, трамвай, снова дом…
Суета эта век не кончается -
Не держи её в сердце своём.

Просто вспомни, как маленькой девочкой
Шла вдоль берега с мамой вдвоём,
И весь мир каждым камнем и веточкой,
Каждой птицей пел в сердце твоём.

Ведь бывает же - всё вдруг устроится,
Разольётся небес водоём,
А над ним - светлый лик Богородицы,
Сохрани это в сердце своём.




Корабль

Шёл корабль без компаса и карты
На восток, где Солнце Правды встало,
Пассажиров его миллиарды
Спали, плакали, ругались и мечтали.
И у каждого своя каюта,
Что дана ему от самого рожденья,
Каждый жизни мог своей минуты
Тратить на вражду или смиренье.
Были и такие пассажиры,
Что в каютах стали бесноваться -
В трюме пробивать сквозные дыры,
И корабль начал разрушаться.
Каждый грех звенел в борта ударом:
Кто-то пил, а кто блудил с девчонкой,
Кто-то наполнял шприцы угаром,
Кто-то убивал внутри ребенка.
"Эй, безумцы, мы же все утонем!"
Люди им испуганно кричали -
"Вспомните, случилось что в Содоме!"
Но из-за дверей им отвечали:
"Это наши личные каюты,
Мы свободны делать, что захочем!"
Шёл корабль по водам страшным, мутным,
По границе между днём и ночью.



Пятница

Вдруг стало всё просто, куда уж ясней -
Готов уже крест и подобраны гвозди…
А нам что с того, нас заботит сильней
К кому мы на Пасху отправимся в гости.

Два бруса концами уходят в простор,
Связав, примирив человека и небо,
А нам всё равно, мы не видим в упор,
Из крови вина и из мускулов хлеба.

Да вздрогните вы - Бог прибит на кресте!!!
Что ж вы всё о ценах и грязных подъездах,
Вселенная в шоке, а мы в суете -
Омлет пригорел, сериал интересный…

От бабки иконка пылится в шкафу-
Какая-то Женщина держит Ребенка.
"Что мне до того, как хочу - так живу".
И тонет душа в звуках музыки громкой.

"Ваш дом на песке, его смоет весной!"
Но в шуме кафе не расслышать Христа.
Кончается день - на такси и домой…
Стемнело уже. Его сняли с креста.



Виталий

Вдоль домов, что от жары устали,
Сжав в кулак мешочек с серебром,
К проституткам шёл монах Виталий,
Зная, что подумают о нём.
Он работал, словно раб бездомный,
Чтобы, затянув сильней ремень,
Поздним вечером опять нести в притоны
Всё, что заработал он за день.
Запирался на всю ночь с блудницей,
Падал на колени он без сил,
За пропащих начинал молиться,
За погибшее он Господа просил,
И крошилось на осколки время,
Пред молитвой верного что устоит?
И душа блудницы словно семя
Прорастала сквозь грехов гранит.
Грязная, увязшая в разврате,
В летаргии огненных ночей
Плакала на вытертой кровати,
И грехи её стояли перед ней.
Скольких он отвёл от адской бездны!
Женщины бросали ремесло,
Что несло им тленье и болезни,
Но толпа над ним смеялась зло.
Как жестока же молва людская!
Все плевались в сторону его,
А Виталий, ничего не объясняя,
Говорил: "Не осуждайте никого…"
И однажды ночью у притона
С юношей столкнулся он в дверях,
По щеке ударил тот святого,
Закричал: "Позор тебе, монах!"
Но пощечинам смиряются святые
И Виталий улыбнулся не в злобе:
"Знай, проснется вся Александрия
Когда твой удар вернут тебе".
Мчались дни, пришло монаху время
Раствориться в вечности, как дым,
Умер он перед иконой на коленях,
Взял его Господь - своих к своим.
В тот же миг явился страшный демон
Перед отроком, что скорым был на суд.
"Вот тебе удар, держи, - взревел он -
От монаха, что Виталием зовут".
От удара юноша свалился,
Начал биться об пол и кричать,
Так, что город среди ночи пробудился,
Он вскочил и бросился бежать.
Он бежал по улицам и плакал,
Щеку жёг огнём бесовский знак,
Он бежал к светильнику из мрака
И шептал: "Какой я был дурак!"
Вот и келья старца, дверь закрыта,
Дёрнул он сильней - сорвалась дверь,
Чтоб открыть то, что до срока было скрыто,
Чтоб узнали о монахе всё теперь.
Юноша, что в судорогах бился,
За руку холодную схватил
И мгновенно от болезни исцелился,
И Виталий тотчас же его простил
И ушел, как в ночь уходит время,
Как плывут в осенний сумрак стаи птиц,
Не успев сорвать всех объявлений
С телефонами сегодняшних блудниц,
Опоздав на вечеринки в клубах,
На обочины дорог, где в свете фар
Красят девы ярко-красным губы,
Предлагая дальнобойщикам товар.
Что же ты сейчас не в Амстердаме!
Ждут тебя и Гамбург и Москва.
Погаси молитвой страсти пламя,
Чтоб расслышать нам твои слова:
"Господи, спаси Твоих пропащих,
Всех пропавших без вести в грехах,
Дай молитв им крепких, настоящих,
Дай им покаяние и страх".
Молится за мир святой Виталий,
Мир лежит блудницей близ него.
"Бог спасет, отнимет все печали,
Лишь... не осуждайте никого".



Круги

Море свинцовым крылом
Бьётся о лезвия скал,
Тысячи лет об одном
Ветер бормочет пескам.
Все постоянно вокруг,
Нет обновленья Земли,
И замыкается круг
Солнцем и морем вдали.
Нет ни поводьев, ни пут
В бездне пространств и времён,
В следующем круге придут
Новый Колумб и Зенон.
Дремлет циклический мир,
Замкнутый сам на себя,
Прячется в стенах квартир,
Время на капли дробя.
И миллионы людей
Вязнут в себе, как в песке,
В сводках дневных новостей
Ищут замену тоске.
Время потоком несёт
Жизнь, что скучна и пуста,
Как же бессмысленно всё,
Если не веришь в Христа!


Суженая

Как отточено движение плеча,
Как рассчитано скольженье взгляда,
И сентябрьская облачность заката,
Там, где солнце гаснет, как свеча.

Неслучайно всё: касанье рук,
Подворотен гулкие пространства.
Свет, как нить уходит в постоянство
Ржавых крыш и ветра, и разлук.

Теплых пальцев добровольный плен,
Блики автострад в намокших окнах.
Дождь рисует кобальтом и охрой
На мольбертах сумеречных стен.

Мне ли недостойному дано
Быть с тобой в осенний этот вечер,
И накинуть свой пиджак тебе на плечи,
И идти куда неважно, всё равно…

Лишь бы вместе. Пусть плывут года
Мимо, как разлившиеся реки.
Как Февронии с Петром в текущем веке,
Дай нам, Боже, вместе быть всегда.



Седьмой сын

Звёзды летают над шиферной крышей.
Август. Час ночи. В окне горит свет.
Молится мама о сыне чуть слышно -
В армии он, долго весточки нет.

Ей пятьдесят. На усталые плечи
Столько забот и печалей легло!
Муж был живой - пьяным был каждый вечер,
Да и с работой ей всё не везло.

Сын - её радость, сейчас на Кавказе,
Служит в десанте почти уже год,
"Год - не царапины, лишь бы не сглазить!"-
Мама ночами вздыхает и ждёт.

А в новостях сплошь горячие точки
Жгут нас окурками наших грехов.
Рвётся страна на клочки, на кусочки,
Платит за мерзость своих городов.

Ей невдомёк, ей бы сына дождаться,
Только бы он не ушел в те края,
Где его братья, где старшие братцы
В райской долине живут у ручья.

Их было шесть, но они не родились -
Вырваны с мясом кюреткой врача,
Все эти годы за маму молились,
Маму, безумного их палача,

Маму, что больно их так предавала.
И каждый год уходили они
В небо, что их словно мать обнимало,
Маленьких жертв бесконечной резни.

Мама Россия, не соком брусничным -
Кровью младенцев испачкалась ты,
Не в жемчугах, а в халате больничном
Над черной бездной стоишь у черты.

Звезды трассируют над перевалом,
Август. Час ночи. Внезапный обстрел.
Утром в живых их останется мало,
Тех, кто проснуться средь ночи успел.

Сволочь-война смотрит злыми глазами,
Даже на тех, кто погиб без вины,
Из под Орла, из Москвы, из Рязани
В горных ущельях лежат пацаны.

Их убивали не снайперы в спину,
Их разорвал не дорожный фугас -
Наших грехов, нашей злости лавина
Смертью накрыла страну в один час.

В цинковых ящиках едут мальчишки
Мамам записки отдав медсестре.
Их, словно вырванных с мясом детишек,
Тащат в испачканном кровью ведре.

Маме расскажут про подвиг солдата,
Сын её не опозорил десант,
Спас он друзей, закрыв грудью гранату,
Вслед своим братьям ушел в небеса

Звезды летают и нет им приюта.
Август. Час ночи. И льются из глаз
Как материнские слёзы минуты…
Боже, помилуй её и всех нас!



Exodus

Надо уходить, пока мы живы,
А не то люминесцентный свет
Выест нам глаза, а в наших жилах
Растворятся строки из газет.
Мы и так уже почти подонки,
Бледные рабы квартирных стен.
Сколько пыли в спальне на иконке!
Сколько скверны в нас миллирентген!
Из грехов мы строим эти стены,
Прячемся как крысы от восхода -
А Господь, прекрасно зная, где мы,
Ждёт от нас библейского Исхода.
Что в Египте этом мы забыли?
Он погубит нас, уже и так
Крылья душ мы в нефти промочили
И не можем над землей летать…
Вглубь веков открыты коридоры,
Не прервался трафик благодати,
Как и встарь святые движут горы,
Как и прежде нас хранит распятье.
Мы уйдем, зажав в ладонях ветер.
Пронесем сквозь все границы Зоны
Отсветы былых тысячелетий
И последнюю молекулу озона.
Мы прорвемся разношерстной ратью
В край исповедальной тишины,
Что звенит нездешней благодатью
И вплывает в наши суетные сны.
Мы сбежим вслед мартовскому ветру,
И Господь благословит капелью
Тех, кто сквозь ночные километры
Проползли, тех, кто спастись успели…



К началy